Парадоксально, но факт: при своей ангельской внешности актриса Наоми Уоттс (Naomi Watts) более всего востребована в триллерах, чему до ужаса рада. И дело не только в гонорарах.

Эта блондинка сыграла в самых жутких фильмах последнего десятилетия. Воплотила дикие фантазии Дэвида Линча в «Малхолланд – драйв», убедительно внушала ужас в «Звонке», с предельным трагизмом горевала в фильме «21 грамм» и побывала в когтистой лапе Кинг – Конга. В июне мы увидим ее в «Играх без правил», где Наоми играет агента ЦРУ, которую сдает вице-президент США, после чего жизнь и карьера секретной дамы катятся под откос. «Романтическая комедия? Наверное, это просто не мое», – замечает она без грусти в перерыве на съемках фильма «Невозможное», остросюжетной ленты про таиландское цунами 2004 года.

Неумолимо возникает вопрос – как эта актриса сумеречного амплуа вдруг согласилась на легкомысленную фотосъемку для «Татлера» в чаплинском котелке и нижнем белье? Причин две. Во-первых, оцените актерское мастерство, – Наоми очень жизнерадостный человек. Во-вторых, фотограф Бен Уоттс беззастенчиво употребил авторитет старшего брата. «В детстве он помыкал мною, и я боялась его до ужаса, – вспоминает Наоми. – Он легко мог заставить меня делать буквально что угодно. Однажды мне пришлось съехать по слаломной трассе, хотя я едва умела стоять на лыжах».

Так что сняться в ванной ради прихоти брата – для нее сущий пустяк. К тому же в свои сорок два Наоми выглядит потрясающе, стесняться нечего. Заметим, что в 2007 и 2008 годах она родила сыновей Александра Пита и Сэмюэля Кита.

«Ой, наверняка потом в этой съемке каждый сантиметр отретушируют, – смеется она. – Конечно, тело у меня уже не то». С этим утверждением не соглашается ее муж, известный бродвейский актер Лив Шрайбер, с которым они впервые появились на людях как раз на премьере «Кинг – Конга» в 2005 – м.

Наоми стала интересовать публику и прессу лишь десять лет назад, после выхода фильма «Малхолланд – драйв». Сама линчевская фантасмагория мало кому приглянулась, но блондинка в главной роли взбудоражила общественность. К тому же выяснилось, что она с юности близко дружит с Николь Кидман.

Наоми было за тридцать, когда ее карьера пошла в гору. Сниматься же она начала еще в середине восьмидесятых, но сплошь в эпизодах. Иные актрисы, не получив до двадцати пяти главную роль хотя бы во второсортном кино, уже считают себя старухами, потерявшими все. Скостить себе несколько лет Наоми тогда ничего не стоило, агенты уговаривали: молодость продается куда лучше. Но она отказалась. «Для меня главное – чувствовать себя комфортно, – объясняет Уоттс. – Выходя из дома, я не пытаюсь выглядеть самой модной и неотразимой, ожидая, что меня сфотографируют. Чтобы привести себя в порядок, нужно несколько часов – уйма времени! Вот еще почему мне так удобно работать с братом – дети могут крутиться тут же, и он мужественно стерпит, если они заляпают шоколадом объектив».

Свой слегка разнузданный вид, в котором актриса появляется на улице, она сама как-то назвала «стилем русского пройдохи». Наоми считают австралийкой, живет актриса на Манхэттене, но на самом деле она британка. Семья переехала в Сидней, когда ей было уже четырнадцать. Мив и Питер Уоттсы вели жизнь богемную, вечно где-то тусовались, что-то курили. Она торговала предметами старины, он работал звукорежиссером у великих Pink Floyd. Родители развелись, когда Наоми было четыре, отец умер, когда ей было семь. Она никогда не говорит об этом, но два этих события точно стали для нее той самой детской травмой, на которой строятся поступки героев в каждом третьем голливудском фильме. «У любого есть своя темная сторона, – говорит она. – И у меня тоже. Но вообще-то я довольно легкий человек».

Легкий и состоятельный. Наоми – лицо аромата Angel от Thierry Mugler. Журнал Forbes недавно назвал ее самой финансово эффективной актрисой Голливуда – в том смысле, что участие Уоттс в фильме приносит инвесторам наиболее высокую прибыль на каждый вложенный доллар. «Хм, – пожимает плечами Наоми. – Это означает, что я дешево стою. Но пока вроде бы все идет неплохо. Думаю, меня ждет период некоторого затишья, а потом начну играть бабушек».

Надо думать, это будут депрессивные божьи одуванчики, с которыми вечно творится какая-нибудь жуть. И которых, при этом, обожают все. Даже очень, очень большие гориллы.

ЛЮБИТЬ БИЛЛА

В его жилах течет кровь индейцев племени чокто, поэтому он никогда не уходит от ответов. Билли Боб Торнтон (Billy Bob Thornton) откровенно рассказал Галине Галкиной о своих неврозах, школьных проблемах и опасностях, которые подстерегают нас в интернете.

Фильм Джорджа Тиллмана – младшего «Быстрее пули» вышел на DVD. И этой истории Билли Боб Торитом сыграл уставшего от жизни и наркотиков полицейского, которому осталось две недели до пенсии. Торнтон, с которым я встретилась в отеле Four easons в Беверли – Хиллз, в отличие от своего героя на пенсию не спешит.

ELLE: Что привлекло Вас в этой картине?

Билли Боб Торнтон: Хороший сценарий. Никогда не видел, чтобы плохой сценарий становился хорошей картиной. Но с хорошим сценарием у тебя всегда есть шанс.

-  Говорят, Ваша младшая дочка просто вундеркинд?

-  Да, ее даже мультфильмы особо не интересуют! Зато у нас есть лягушки, гекконы, птицы, кошки. Она хочет быть не просто ветеринаром, а ученым. Белла знает все про микробы и антитела.

E- Вы как-то упомянули, что ничего не понимаете в математике.

-  Точно! Я понимаю, что если к двум прибавить один, то получится три, но как к Y можно прибавить X? Это же буквы! Моя учительница математики однажды спросила, что я буду делать, если решу стать инженером. Я поклялся, что никогда не стану инженером.

-  Но как режиссер Вы должны разбираться в физике, чтобы понимать, как работают камеры.

-  Да, и еще в геометрии. Кстати, с ней у меня все было хорошо. Хотя я страдаю неврозом навязчивых состояний, так что в моей жизни было много проблем, связанных с углом зрения.

-  Не знала, что между навязчивым неврозом и углом зрения есть связь.

-  Если бы Вы только знали, что творится в моей голове! Например, когда я сижу в кресле, предметы должны находиться по отношению ко мне под определенным углом. Вот сейчас все идеально: я интуитивно сел именно так, потому что все это чувствую.

-  Как обстоят дела с Вашим фильмом о шахтерах и спасательной операции?

-  Не забываю о нем ни на секунду. Но попробуйте найти финансирование для такого проекта! Когда на киностудии говоришь, что хочешь сделать драму о событиях 1925 года, и герои почти весь фильм проводят под землей, тебя поднимают на смех! Я пытаюсь найти двенадцать миллионов долларов для картины, сценарий к которой только что написал, а мне говорят: «Окей, мы дадим тебе шесть миллионов на твою маленькую серьезную картину. Но если ты превратишь своих героев в вампиров и снимешь это в 3D, получишь пятьдесят». Поэтому теперь я стараюсь финансировать свои фильмы с помощью людей, которые владеют овощными лавками, а не с помощью кинематографистов.

-  Что сегодня происходит в индустрии развлечений, на Ваш взгляд?

-  Сегодня неприбыльно делать фильмы о людях и их чувствах.

-  Значит, мы деградируем?

-  Совершенно верно.

-  Но должен же кто-то все изменить, как это сделал Деннис Хоппер с «Беспечным ездоком»?

-  Согласен. И такое время обязательно наступит.

-  Это зависит от нас?

-  Если бы это зависело от нас, я бы сейчас снимал свой фильм где-нибудь в Джорджии.

-  Но ведь есть интернет! Выложите объявление: «Ребята, хочу снять новый фильм, пришлите доллар!»,  - двенадцать миллионов человек пришлют по доллару, и у Вас будут средства.

-  Это было бы замечательно! Мне нравится ход Ваших мыслей.

-  Вы пользуетесь твиттером?

-  О нет! Увидите что-нибудь обо мне там или на фейсбуке – знайте: ничего общего с этим не имею! Если бы мне сказали, что у меня несколько тысяч друзей, я бы ответил: «Нет, у меня их только семь!»

-  Интернет – это инструмент, но не решение всех вопросов, верно?

-  Вот именно! Но это очень опасная вещь. Людей убивают, похищают из-за интернета. Ужасная, ужасная вещь! Не устану это повторять.

-  Вы согласны с тем, что развитие интернета препятствует творчеству?

-  Безусловно. Сегодня зритель стал звездой, и больше нет героев. Твиттер засоряет головы ерундой: «Я только что был в магазине, иду домой», «Я пошел в туалет»… Слишком много доступа ко всему. Вокруг кричат: «Фейсбук замечательный! Теперь я могу связаться со всеми, с кем не общался столько лет!» Если бы я хотел с ними общаться, то делал бы это и без фейсбука. Зачем мне какой-то болван, с которым я учился в школе, а затем потратил всю свою жизнь, чтобы быть от него подальше? Ну скажу я ему «Привет!» – и что дальше?

Начало

Мой курс был именно таким. У нас даже выпускного толком не было – выпили по глотку шампанского и разбежались, никто видеть друг друга не мог. Я тоже вышел из института с ненавистью и театра долго сторонился.

- «Современнику», где вы сейчас служите, удалось что-то изменить?

- В первую очередь это получилось благодаря работе с Кириллом Серебренниковым. Мне повезло, что первой моей театральной работой был Цезарь в его спектакле «Антоний и Клеопатра». Я был дико зажат, Кирилл, как человек умный и тонкий, многое мне прощал. У нас чего только не было за время репетиций, но он в меня верил и взрастил во мне любовь к театру.

- А дальше?

- Дальше был Римас Туминас, поставивший «Горе от ума». И он, и Кирилл – настоящие художники. Знаете, мне нравится не просто выходить на сцену в хорошем спектакле, а когда еще при этом есть ощущение риска – либо пан, либо пропал, либо ты сейчас завалишь все, либо выиграешь и будешь уходить на аплодисментах. Когда я в роли Чацкого произношу «Карету мне, карету!», и в зале раздаются овации, это ни с чем не сравнимо. Думаю, в подобные моменты я себе прибавляю года два жизни. Но так бывает не всегда. В половине случаев про карету говоришь, поворачиваешься, а аплодисментов и нет. Театр для меня – загадка, я его до сих пор не раскусил. Каждый спектакль – бой. Особенно «Горе от ума». Шансы 50 на 50. Бывают полные провалы. И зрители уходят, приговаривая: «Ну, Чацкий сегодня совсем…»

- У вас с коллегами принято обсуждать спектакли?

- Например, есть замечательный артист, мой товарищ Артем Ткаченко. Мы при встрече всегда обсуждаем последние роли. И я ему могу объяснить, что мне понравилось.

- А если не понравилось?

- Кому же это надо? Человеку нужно ночью спать нормально, а не нервничать лишний раз по поводу своих неудач. Но я не умею ничего скрывать, у меня на лбу все написано.

- А себе в собственных неудачах признаетесь?

- Театр – странная вещь. Надо подчинять ему каждый свой день. Я же халтурщик. И когда аплодисменты не раздаются, я понимаю, что заслужил это, потому что сегодня утром ездил в банк, что-то делал, а потом в 18:30 приехал, быстро переоделся в Чацкого и пошел играть. Не должно быть так.

- Может, вам просто хочется напустить на себя разгильдяйство?

- Ничего не напускаю и не хочу быть разгильдяем. В зале люди, и после спектакля ты не можешь выйти и сказать, мол, извините, сегодня я не выспался. Выкладываюсь всегда по полной, перед каждым спектаклем стою за кулисами и нервничаю. Чем мне в этом смысле нравится, например, «Сатирикон» – там режим: в 11:00 у молодых артистов танец, в 13:00 – музыкальные инструменты, в 15:00 – распевка, в 17:00 – репетиция текущего спектакля, в 19:00 – сам спектакль. И только так ты будешь по-настоящему готов. В Театре Додина – в 17:00 речевая разминка. Это правильно. Артисту нужно трудиться. Есть, конечно, и такие, кто приходит в театр и по щелчку включается в работу. У меня так не выходит.

Сакраментальный вопрос.

- Не обижаетесь, что вас сравнивают с Константином Хабенским?

- Нет. Мы оканчивали одну академию, учились у одних педагогов, поэтому у меня иммунитет на эту тему выработался с 1 сентября 1 – го курса: не было человека, который бы мне при встрече о моем сходстве с Хабенским не сказал. Потом мы с ним познакомились, подружились, и все стало еще проще. Я все понимаю: есть же типаж.

- А друзья среди актеров театра есть?

- Все мои настоящие актеры – друзья – в Петербурге. В Москве нет таких близких людей. Есть товарищи, которым я могу довериться, но только они не артисты. С артистами я не дружу. У меня много приятелей. Но в целом мне это неважно. Однажды, помню, звонит сестра, вся в слезах: «Ваня, у тебя когда-нибудь так было, чтобы за целый день никто не позвонил?» Говорю: «Алена, я обожаю такие дни». Для меня любой телефонный звонок – это сразу невроз. Ни в какой дружбе я не нуждаюсь. В «Современнике» отношения у всех сугубо профессиональные, коллегиальные, не более того.

- А, скажем, актрису – музу вы бы не хотели себе найти?

- Для меня это закрытая тема – актрисы. Я тут слышал, как одна бабушка спросила Аню Ардову: «А вы в кадре целуетесь по-настоящему?» Аня говорит: «На общем плане можно сыграть, а если крупный план, всегда приходится по-настоящему». –  »Ой, – говорит бабуля,- так это хочешь, не хочешь – захочешь!» Для меня вот это «хочешь, не хочешь – захочешь»очень в тему, потому никаких актрис больше.

- Вы для своей будущей женщины будете подарком или наказанием?

- Судьбой. Точно. И либо она это поймет, либо пропадет. А вообще, это замечательное дело – семейная жизнь. Надо жениться, рожать детей. Лежишь дома, живот почесываешь, смотришь канал «2×2″. И чтобы на кухне кто-нибудь был. Брак – это очень правильно.

- Что вы еще делаете дома, кроме того, что пишете сценарии на кухне и лежите, почесывая живот?

- По-разному. Вот вчера выкинул ноутбук в окно. Музыка не слушалась. Серьезно. Тыкал, тыкал, а никак не срабатывало. Ну, я его и выкинул – надоел!

- Вы с техникой не ладите?

- Не лажу! Это провокация какая-то. Я и слов – то многих не понимаю. Что, например, такое «аська»? Я хотел бы жить в Америке 30 – х годов, без всяких этих мобильных телефонов и айпэдов. Просто быть гангстером, продавать алкоголь, носить шляпу и хорошие дорогие костюмы. Вот это все мне по-настоящему нравится.

Предлагаем вашему вниманию интервью с российским актером Иваном Стебуновым. Какой он актер, чем живет и почему недолюбливает страну в которой живет.

- Иван, как считаете, благодаря какой работе вас помнят люди?

- Думаю, только благодаря «Курсантам». Хороший человеческий проект был. «Курсантов» придумал Валерий Тодоровский, а он умеет писать сценарии, что в нашем деле важно. Раньше меня это вообще не волновало. Но мне скоро 30, и я начал задумываться о том, кто я, что из себя представляю, что сделал. И понимаю, что часто отказывался от того, от чего не стоило бы, и, напротив, часто соглашался сниматься в ерунде.

- Вы остро чувствуете приливы и отливы популярности?

- У меня этого нет, я не вошел еще в обойму таких крупных артистов.

- Я знаю, что вы хотите отойти от актерской профессии и податься в режиссуру. Почему?

- Я всегда хотел быть режиссером. И всегда любил писать тексты. Мое любимое занятие – сидеть на кухне вечерком и сочинять сценарии. А еще в юности, когда увидел фильм Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа», понял, что кино может быть не просто видеорядом, а многое нести в себе. Что касается специального образования – это я время тянул, чтобы приступить к режиссуре уже более-менее взрослым человеком, с опытом. Да и вообще, актер – существо зависимое. От всего. И когда артист – мужчина лет в 45 ездит по городам с гастролями, кочует по гостиницам – это ад. Не хочу себе такой жизни. Хочу спать дома и не переживать, будут меня снимать или нет. Я вообще актер наполовину. Никуда не лезу, плыву по течению. Предлагают работу – хорошо, не предлагают – другими вещами занимаюсь.

- Расскажите об учебе на Высших курсах сценаристов и режиссеров.

- Там все с любовью. Очень умные, тонкие педагоги. Сидишь с ними, разговариваешь, и они прямо в диалоге с тобой существуют. Мой мастер – Андрей Михайлович Добровольский, я благодарен Богу, что оказался у него на курсе. Великий человек.

- Вы сняли короткометражку. О чем?

- Каждый режиссер снимает самого себя. Всегда. В начале учебы на курсах нам дали задание – снять одним кадром натюрморт. Все принесли работы, и по каждой было видно, кто ее автор, чем он живет, даже сексуальная ориентация просматривалась. Педагоги сказали, что это – знакомство с нами.

- Что вы сняли?

- Бедняцкую комнатку, лежит газета «Работа» с подчеркнутыми объявлениями. И телефон. А человека – то нет. Он ждал звонка и не дождался. Судьба – злодейка. Пожалуй, моя курсовая работа была посвящена моим переживаниям, разводу. А диплом – та самая короткометражка – я сделал, наоборот, ярким, потому что не хочу больше грустить. Я специально задал себе такой вектор на прошлое лето: снять светлую, честную историю. В прошлом сентябре мы над ней работали. До сих пор живу этим светом и этой теплотой. Когда озвучивали – постоянно веселились.

- Скажите, а наорать на съемочную группу вы можете?

- Нет, я всех люблю, и это правильно: все на площадке на 100% зависит от того, как режиссер в первый день придет, как «здрасьте» скажет и какое настроение работе задаст. Мы поехали в Ярославль, жили там, снимали – и я просто кайфовал. Я знал, что проживу дольше, если буду этим заниматься.

- Вы родом с Алтая?

- Село Колыванское.

- И когда вы о детстве вспоминаете, что первое приходит в голову?

- О, много чего! Моя любимая поговорка, правильность которой, кстати, в деревне сильно ощущается: до царя далеко, до бога высоко. Живи как хочешь. И мне очень это нравится – принадлежишь самому себе. И выражения «до коров» и «после коров» я знаю и до сих пор употребляю. «Ну, до которого часа репетируем?» – «До коров!» В общем, на Алтае было лучшее время. Я вообще думаю: уеду – ка из Москвы. Как раз сейчас дом покупаю в родной деревне. При этом я нашей страной в целом не горжусь. Историей – да, но самой страной – нет. Я хорошо знаю, как на Алтае живут люди – на четыре тысячи рублей в месяц. Пока их зарплата будет такой, я это государство уважать не смогу. А ведь дальше будет только хуже, жестче.

- Тогда давайте не о будущем, а о прошлом. В Санкт-Петербургской академии театрального искусства вам нравилось?

- Как сказала Раневская, поступление в театральный институт – это повод хорошо провести молодость. Тем не менее, у меня не очень хорошие ощущения от нашей образовательной системы. Вроде театральный институт должен выпускать людей, которые жаждут что-то делать. А выпускники про театр и слышать не хотят. У меня были прекрасные педагоги: Галендеев Валерий Николаевич, профессор речи, он в театре Льва Додина работает, или Вениамин Филыптинский. Но много других – неудавшихся, тяжелых людей, и детей я им доверять бы не стал. Я жалею 17 – летних, которые к ним поступают… Мне тем и нравится курс Кирилла Серебренникова в Школе – студии MKT, что там атмосфера «все возможно». Нет слов «не получится», а есть «давайте попробуем». Надо так направлять и так разговаривать с людьми, чтобы у них сохранялся интерес. Тогда у них будет желание работать, а не мысль: «Да пошли вы в баню со своим театром».

Продолжение

Начало

- Каким еще знаменитостям ты писал?

Джош Рэднор: Когда-то очень давно – Тони Кушнеру, я был очень тронут его книгой. Он, кстати, ответил и даже пришел на мой спектакль. Я неплохо знаком с Сарой Сильверман, а когда-то я и ей писал, прочитав ее ошеломляющие воспоминания.

-  Не опасаешься, что твой фильм слишком оптимистичен для современного зрителя? Сейчас в фаворе те, что помрачнее.

-  Когда на фестивале «Сандэнс» фильм получил приз зрительских симпатий, журналисты пренебрежительно называли его комедией в стиле ситкома – просто потому, что я снимаюсь в ситкоме. Готов спорить, что эти лодыри и картины – то не видели! На самом деле у героев моего фильма предостаточно проблем, и они ищут способы с ними разобраться и урвать немного счастья среди всех этих трудностей. Я не закрываю глаза на наличие негатива вокруг нас, но, по-моему, когда он появляется, можно просто сказать ему «привет», совершенно не обязательно смешивать для него коктейль и просить побыть подольше.

-  Стало быть, предпочитаешь больше внимания уделять позитивному?

-  Был я недавно на обеде, где народ обсуждал какую-то телепередачу про женщин, которые спятили и поубивали своих мужей. Я поначалу молчал, а потом проявил себя как хреновый гость. Я спросил: «Не пойму, зачем мы это обсуждаем? В мире происходит так же много прекрасного, как и ужасного». Я имею в виду: когда ты поливаешь сад, ты поливаешь сорняки или все же рассчитываешь, что вырастет что-то поинтереснее?

-  Люди, которые знают тебя как весельчака из телевизора, могут прочитать это интервью и решить, что у весельчака едет крыша.

-  Мой персонаж – это не я. За эти шесть лет я круто изменился. Кстати, так даже легче играть моего персонажа, когда не чувствуешь себя им. И сериал я считай что не смотрю. Я и телевизор включать толком не умею.

-  Твои школьные друзья, наверное, неслабо удивляются тому, как повернулась твоя жизнь?

-  Ну, думаю, это шокирует: видеть кого-то, с кем ты вместе рос, в кино или по телевизору. С другой стороны, я ж не был каким-то ультработаном, который вдруг превратился в звезду боевиков. Я был президентом класса, капитаном команды по плаванию и редактором школьной газеты. Я, кстати, до сих пор поддерживаю отношения со многими парнями из школы.

-  В 2002 году ты играл с Алисией Сильверстоун в театральной постановке по «Выпускнику». Она веганка и защитница прав животных, а у тебя, насколько мне известно, аллергия на собак и кошек. Как вам удалось найти общий язык?

-  Выяснилось, что на Алисию Сильверстоун у меня нет аллергии, если ты об этом. Я еще прочитал книжку, которую она мне дала,- «Пищевая революция» Джона Роббинса – и стал вегетарианцем сам. Правда, только на два года. Прости, Алисия, я соскочил.

-  Ты упоминал в каком-то ток – шоу, что пишешь книгу, и кажется, автобиографическую. Поскольку ты еще довольно молодой человек, не кажется ли тебе, что многие посчитают это сочинение в лучшем случае проявлением нарциссизма, а в худшем – незрелости?

-  После показа моего фильма на кинофестивале в Сан-Франциско кто-то в зале спросил: «Любопытно, говорили ли вам, что этот фильм полон нарциссизма и потакания своим слабостям?» Я ответил: «До этого момента – ни разу». Нарциссизм – это когда аудитория не может идентифицировать себя с творением из-за того, что оно начинается и кончается личностью творца, не оставляя места ничему иному. Снимать кино или писать книгу – это все равно что рассказывать истории у костра в походе. Если ты хочешь сидеть у этого костра и слушать эту байку, садись. А нет – есть и другие костры.

-  Так что же заваривается у твоего костра?

-  Я не особо распространяюсь об этой книге, она не без спорных моментов. Я уже три года над ней работаю, и осенью она должна выйти. Это что-то вроде мемуаров, но не совсем. Скорее – связанные между собой рассказы о том, что случилось со мной в последние несколько лет, что было для меня поучительным и удивительным. Там много о медитации, которой я занимаюсь уже шесть с половиной лет. Эта книга слишком сложна, чтобы говорить о ней наспех.

-  А что бы сказал о книге твой критически настроенный телеперсонаж?

-  Надеюсь, что ты можешь принять тот факт, что в моей жизни есть нечто гораздо большее, волнующее и важное, нежели Голливуд. На фоне этого все кажется мелким. Я понял, о чем рассуждали мистики: что земные материальные удовольствия ничтожны, они распадаются и не оставляют блаженства. Они дают адреналиновый импульс от радости обладания, а потом уходят и оставляют тебя в большей депрессии, чем ты был. Может быть, многим не понравится то, что я говорю. Типа: «А не пошел бы ты, парень из телевизора, со своими рассказами о том, что деньги – бумага».

-  Когда ты последний раз серьезно рисковал?

-  Я не из храбрецов. Может, это иудаизм, а может, что-то еще, но подвергать свою шкуру опасности – увольте, я не так представляю себе развлечения. Посмотрев «127 часов», я поймал себя на мысли, что больше никогда не пойду в поход. Да что там – я и на пробежку боюсь выбраться!

-  Что у тебя в списке наисрочнейших дел?

-  Я за четыре месяца написал сценарий к следующему фильму и намереваюсь и дальше выдерживать такой темп. И надеюсь, что моя роль в «Счастливо Спасибо Еще Пожалуйста» откроет мне двери к другим режиссерам. Я в вечном поиске удовлетворения и не нахожу его – такова специфика этого бизнеса. Хотя когда я думаю, насколько статистически маловероятно заработать на жизнь актерским ремеслом, в то время как мне это удается столько лет, то понимаю, что мне повезло. Иногда надо просто останавливаться, глубоко вдыхать и говорить: «Там, где я сейчас, просто отлично!»

Джош Рэднор (Josh Radnor) исполнитель главной роли в  фильме «как я встретил вашу маму», самом популярном романтическом сериале последних лет, он не смотрит телевизор, не пьет и не спит со звездами. Он отшивает фанаток и водит дружбу с женщиной по имени «Большая жопа».

PLAYBOY: Большинство людей знают тебя по сериалу «Как я встретил вашу маму». Скажи, поклонники часто путают Джоша Рэднора с его героем Тедом Мосби?

Джош РЭДНОР:  Когда зрители сериала натыкаются на меня на улице, то радуются как родному, в то время как у меня эти встречи вызывают очень странное чувство. Да, людям кажется, что мы знакомы, но я – то их не знаю. Что до Теда Мосби, в чем-то он очень даже похож на меня, не только внешне. Например, так вышло, что один из создателей сериала родом из Шейкер – Хайтс, штат Огайо. Он решил, что этот городок будет прекрасной родиной и для героя сериала. А я сам вырос практически там же, в Коламбусе. Я постоянно ношу майки с надписью «Огайо»…

-  В случае со зрительницами такие встречи когда-нибудь приводили к тому, что вы знакомились поближе?

-  В женщинах, которые хотят быть с тобой только потому, что они видели тебя в кино или в сериале, есть что-то гадкое. Вот как-то сижу я в ресторане, и тут одна девица подходит и спрашивает, снимаюсь ли я в «Как я встретил вашу маму». Я говорю, что да, и она возвращается к своим друзьям, которые все это время пялятся на меня, как на новые ворота. А потом один из них передает мне записку от девицы: «Джош, хочешь переспать со мной?» И рядом, как в анкете, два квадратика – галочку поставить, да или нет. Я покраснел как рак и ответил: «Ну, у меня есть подружка». Которой, кстати, у меня на тот момент не было.

- То есть ты не соглашаешься на такие предложения?

-  Если бы я выбрал в той записке «да», то дал бы волю той стороне себя, которую я совсем не хочу поощрять,той, которой каждую ночь требуется восхищение. У любого актера есть такая червоточинка – иначе он не занимался бы этим ремеслом. Я пытаюсь исцелиться от этой болезни, хотя бы частично. Вот пить бросил – это очень помогает избегать идиотских решений.

-  Как ты понял, что пора завязывать?

-  Вселенная начала посылать мне недвусмысленные знаки, что пора взять мои питейные привычки под контроль. Я не ходил ни к каким врачам или там в группы, просто перестал питьи все. Иногда я могу перехватить бокал вина, но большого удовольствия от этого не испытываю. Я жестко пересмотрел то, что алкоголь привносил в мою жизнь и что он от меня скрывал.

-  Какая встреча с поклонником была самой впечатляющей?

-  Был я как-то на Майорке, в маленьком городишке, дней на пять там застрял. Там я познакомился с 22 – летним парнем. У него умер отец и оставил в наследство единственный бар на всю округу. Паренек никогда не выбирался с острова и был яростным поклонником сериала. Когда я зашел в его бар, он не мог поверить своим глазам. Знаешь, что он сказал? «Мне нравится твой сериал, потому что он про воспоминания немолодого человека о лучших днях его жизни. И я осознаю, что живу сейчас в своих собственных будущих лучших воспоминаниях и должен наслаждаться ими по полной». Иногда ты перестаешь понимать, для чего, собственно, снимаешься, но вот такие встречи, они помогают.

-  Может сложиться впечатление, что ты избегаешь клубов и тусовок. Все так?

-  У меня аллергия на подобную социализацию. И в Нью-Йорке, и в Лос-Анджелесе хватает красивых женщин, но в Нью-Йорке красивая женщина будет читать книгу. По мне, это невероятно сексуально. Я готов жить в Лос-Анджелесе, но только при условии, что мне при этом не нужно будет продавать душу. Я специально купил дом на отшибе, и все было мирно, пока ко мне не переехала девчонка из «Холмов». Тут же появились папарацци, и я мог думать только о том, чтобы они провалились к черту. А потом она переехала.

-  Как бы ты объяснил популярность «Как я встретил вашу маму»?

-  Ох, да уже тыща статей написана о том, почему мы смотрим все эти сериалы. Их персонажи в конечном счете становятся чем-то вроде семьи для зрителей. И это, по-моему, жутковато.

-  Твои коллеги по сериалу вовсю звездят в большом кино. Трудно ли играть простого парня в таком окружении?

-  Простого – да. Было даже занятно обнаружить в Теде некоторую тупость – правда, при этом держать ее под контролем. Что до моих коллег, без обид, но мне мало интересно, чем они занимаются вне сериала. Пусть себе делают что душе угодно, лишь бы они были счастливы. А я хотел снять кино по собственному сценарию инаписать книгу.

-  В твоем дебютном в качестве режиссера и сценариста фильме «СчастливоСпасибо – ЕщеПожалуйста» (Happythankyoumoreplease) ты играешь неприятного нью-йоркского писателя, который случайно помогает потерявшемуся ребенку. Почему ты выбрал себе именно такого героя?

- Главная идея фильма – позволяй любить себя и будь благодарен. Мне подобное нечасто встречалось в жизни. Мой персонаж, конечно, не Иозеф Менгеле, но мне хотелось, чтобы он выглядел опасным парнем. И в то же время в нем должно было найтись что-то хорошее.

Я же по собственному опыту знаю, каково жить в Нью-Йорке без денег и как это мешает нормальным отношениям с людьми. Именно потому, что я хорошо понимаю, что движет моим героем в этом городе, я решил заняться постановкой сам. Вообще, на мой взгляд, лучше всего Нью-Йорк в плане отношений людей был показан в артхаусном фильме 2003 года «Праздник Эйприл». Я, помнится, так проникся им тогда, что даже написал письмо его автору Питеру Хеджесу – кстати, если вдруг он прочитает это интервью, то хочу напомнить, что он так мне и не ответил.

Продолжение

Начало

Отношусь к тому типу людей, которые в ярости плачут. У меня проблемы с непринужденным общением. Не люблю вечеринки, не знаю, как себя вести, полностью теряюсь. Приглашение на коктейль неизменно заканчивается для меня тупым стоянием в углу с бокалом шампанского. Одиноким и молчаливым. Ну не могу я так, запросто, заговорить с человеком, стоящим рядом. Однажды Сиенна Миллер – мы вместе снимались – затащила меня на вечеринку. О, это было потрясающе – я увидела, что такое подлинная душа компании. Она всех веселила, все ей были интересны, между ней и остальными не было никаких барьеров! А я плелась за ней от гостя к гостю хвостом… И хуже всего, что при этом я кажусь высокомерной стервой. А я не стерва, просто стесняюсь.

- По существу, вы стали именно тем, кем стремились стать. Но получается, что вам это не добавило уверенности в себе…

Кира Найтли:  О да, в толковом словаре статья «Неуверенность в себе» так и выглядит: «См. ст. Кира Найтли»! И успех, известность тут не помощники. Знаете, если бы можно было быть актрисой ну вот совершенно анонимно, быть в кино и не становиться на звездный конвейер, я бы, безусловно, предпочла быть просто актрисой, не звездой. Самое плохое в известности не то, что папарацци ловят, как некрасиво ты пиццу ешь. Самое дурное, что ты начинаешь служить иллюстрацией чужих умозаключений. Тут недавно одна женщина, мать умершей от анорексии девушки, обвинила таких актрис, как я, в смерти дочери. Мысль такова, что мы, одержимые худобой и утверждающие ее как беспрекословный стандарт, диктуем девочкам, как им выглядеть. И делаем их жертвами анорексии. А я просто от природы худая. У меня и папа худой. Просто наследственность. И я не утверждаю никаких стандартов. Поэтому и в Голливуд из Лондона никогда не переселюсь – там все зациклено на внешнем. Я там пошла в одну косметологическую клинику – я же лет до двадцати была страшно прыщава, и на лице остались следы прежних прыщей. Врач долго меня изучал, а потом сказал: «И нос будем поправлять?» «В смысле?», – спрашиваю. «Форму носа изменять будем?», – уточняет врач. Потому что к нему все ходят за полной, комплексной идеализацией себя… А я: «Мне бы болтушку какую-нибудь…» Вот именно это мне противно в известности: тебя используют как подтверждение неких предположений и от тебя ждут следования принятому сценарию. Но сама я не знаю, что буду делать завтра. И наслаждаюсь нераспланированной жизнью.

- Но все-таки вы находите что-то приятное в своей известности?

Кира Найтли: Да. Тут недавно в аэропорту в Глазго ко мне подошел парень, лет восемнадцати, и сказал так вежливо, стеснительно: «Прошу прощения, но можно вас поцеловать?» Я согласилась. Он поцеловал меня в щеку, поблагодарил и ушел.

- И можно предположить, с чувством, что ему несказанно повезло!

Кира Найтли: Не знаю, как он, но я точно чувствовала, что мне несказанно повезло.

«ОДНА ИЗ ГЛАВНЫХ ЖЕНЩИН МОЕЙ ЖИЗНИ»

У Киры Найтли есть все основания гордиться новым рекламным фильмом аромата Coco Mademoiselle. Во-первых, он действительно срежиссирован как полноценный фильм, история, которую можно рассказать только языком кино. Во-вторых, он создан Джо Райтом, 39 – летним британцем, который снимал Киру в «Искуплении» и «Гордости и предубеждении». Это он предложил мотоцикл как главный движущий мотив мини – фильма. Кира была в ужасе: «Я ведь раньше не водила мотоцикл. Джо явно считает меня крутой девчонкой! Да я и стала ею: мы снимали в Париже ранним утром, и прохожие застывали при виде нашего эскорта. Думаю, в тот день я была главной парижской достопримечательностью! Неплохо для британки, а?» И наконец, в-третьих, фильм о Coco Mademoiselle приблизил актрису к «одной из главных женщин ее жизни»- Коко Шанель. «Она была сильной и, самое главное, независимой – это качество для меня важнее всего».

Четыре ее любви

ПИТЕР МУЛЛАН, шотландец с талантом шекспировского масштаба, любимый актер Киры. «Персонажи, которые он создал, в них нет ничего от литературы, от искусства, никакой «персонажности», они совершенно живые. Своей игрой он добавляет в мир людей, что для меня значит – изменяет мир».

«ЗИМНЯЯ КОСТЬ» ДЕБРЫ ГРАНИК. Найтли признается, что ее зрительский вкус «совершенно киноманский». Ей не нравятся киноаттракционы: «Пираты Карибского моря» прекрасный шанс проявить себя, грандиозная работа… но не мой любимый фильм». А любимый на сегодня – «Зимняя кость». Мрачный рассказ о беспросветности жизни в американской глубинке, «невероятно правдивый и… стоический. Он о том, что человек способен на огромную жертву, на героический прорыв в безысходно рутинных обстоятельствах. К тому же главной героине 17 лет, а потому этот фильм еще и трогательно – женственный».

«НЕТЕРПЕНИЕ СЕРДЦА» СТЕФАНА ЦВЕЙГА – ее любимая книга: «Это роман о чувствах. И сюжет, и описания пейзажей, интерьеров, внешности героев – все это нужно Цвейгу, лишь чтобы передать переживания. В этом уникальность романа – весь интеллект писателя употреблен в интересах сердца».

ШЕРМАН МАКДОНАЛЬД, мама – бывшая актриса и уже больше четверти века драматург, самый близкий друг Киры. «Мама ездит со мной на съемки, дает советы, как изменить мои реплики в диалогах, если написанные сценаристом мне трудно произнести, а я потом выдаю ее поправки за свои. И при этом она никогда не вмешивается в мою жизнь. Прямой совет из сферы личной жизни я от нее получила всего один: «Никогда не смешивай напитки».

1 2 3

Начало

- Для вас самой тоже важно в вашей работе что-то доказывать?

Кира Найтли: А разве вы каждой своей статьей не подтверждаете свое качество? Каждым интервью? Между нами нет разницы, я тоже. И знаете, мне нравится доказывать, что я что-то могу. Вот коллеги говорят, что ненавидят пробы, что это унизительно, а я люблю. В последнее время мне просто предлагают роль, и максимум, что от меня требуется, это прийти поговорить о ней. И каждый раз у меня возникает это чертово чувство – я не доказала, что мне действительно можно доверить эту работу! Мне просто дают роль, потому что бокс – офис моего прошлого фильма был такой-то, а предыдущий собрал такую-то кассу. Будто я корова и они надеются на мой удой! А я люблю включаться в работу, подтвердив, что я действительно та единственная, которая необходима, чтобы сделать ее. Вот Джо Райт не хотел, чтобы я играла в « Гордости и предубеждении». Говорил: « Нет, вы слишком хорошенькая. Вы слишком сладкая, карамельная». В общем, он хотел сказать: «Вы приторная, Кира». Худшее из унижений, когда твое вроде бы преимущество становится главным препятствием! А я умоляла все пробовать и пробовать меня. С разными партнерами. И в результате уломала.

- И получили за эту роль номинацию на Оскар…

Кира Найтли: Но важнее, что после этого Джо уже не сомневался во мне. И в «Искуплении» он хотел работать со мной, и на ролики Coco Mademoiselle согласился отчасти из-за меня. Так же было и с еще одним режиссером, с Джоном Мэйбери. Он категорически не видел меня в своем «Пиджаке». После проб так и сказал: «Я не хочу, чтоб вы играли в моем фильме. По-моему, вы никудышная актриса. Вокруг вас много шума, но я считаю, вы не справитесь с ролью». Типа, отстань. Я не отстала. И попросила о еще одной пробе, об определенной сцене. Сказала: «Если сыграю и вам понравится, обещайте, что утвердите меня. Но только если вам действительно понравится». Он согласился. Я сыграла. Он некоторое время молчал, а потом вышел из комнаты. Я подумала: ну, провалила к этой матери. Но в ту же минуту он вернулся с визиткой: «Здесь мой мобильный и телефон офиса. Увидимся на площадке». Потом мы тоже сделали два фильма вместе.

Что вы чувствуете, когда вам говорят такоевы слишком сладкая, вы плохо играете?

Кира Найтли: Но ведь все-таки честно говорят! Когда говорят открыто, что ты дерьмовая актриса, можно спорить, можно просить о втором шансе. Когда же это вялое «спасибо, мы вам позвоним», а за глаза «похоже, девушка эту роль сыграть не может», и все втихую, за закрытыми дверями, то и дискуссия невозможна. А значит, я не могу корректировать себя, изменить к лучшему. По мне, так лучше прямо, наотмашь. В конце концов, я сама такая. Знаете, есть такие девочки – девочки, а я девочка – мальчик, мальчиковая девочка. Все, что я делаю… я целиком принадлежу тому, чем вот сейчас занята. Никогда не халтурю. Никогда. У меня может не получиться, я могу ошибиться и такого наворотить… Но я не делаю этого намеренно. То, что я делаю, я стараюсь делать честно.

- В ваших словах звучит страсть человека, которому дороги его абсолюты…

Кира Найтли: Да, у меня они есть. Другой вопрос, что они могут меняться. Потому что меняюсь я. И потому что все вокруг переменчиво. Я вот точно знаю, что после встречи с вами пойду обедать с подругой, и абсолютно точно – что закажу пасту. Но вот мы придем в ресторан, и окажется, что сегодня у них на ланч пасты нет, а есть «цезарь». И мой абсолют превратится в «цезарь». Но это все равно будет мой абсолют. Я стараюсь все-таки держаться столбовой дороги, своих «абсолютно». Это единственный способ бороться с ленью. А я чудовищно ленива.

- В самом деле?

Кира Найтли: Ну представьте: у меня свободный день. Редко, но случается. Ну вот, свободный день. И я просто лежу на диване и занимаюсь переключением каналов на телевизоре. Так проходят три совершенно бездарных часа. Потом я слоняюсь по блогам и вообще всему интернету. Еще три часа. И дня нет. Тем временем я могла бы провести его с книгой, и был бы толк. Потому что мозги нуждаются в постоянной тренировке… В общем, я избавилась от телевизора. У меня нет телевизора. И теперь подумываю обрубить у себя в квартире интернет к чертовой матери. Скоро обрублю, думаю.

- Вы хотите сказать, что вам приходится постоянно, не расслабляясь, бороться с собой?

Кира Найтли: Я не борюсь с собой, я просто стараюсь измениться! Но я действительно плохо умею расслабляться. Понимаете, я начала работать лет в пять. Я хотела быть только актрисой – все во мне было нацелено на то, чтобы ею стать. Я умоляла родителей найти мне агента лет с пяти… Мама повесила тогда передо мной морковку, как перед тем осликом, который не хотел двигаться с места: я читать не хотела, а родители сказали, что агента найдут – у меня все-таки театральная семья, если я преодолею свое нехотение… Так у меня появился агент. И с тех пор я профессионал. Но, наверное, что-то упустила. Теперь – то понятно, что многое.

- Что, например?

Кира Найтли:  Детство, юность. Я как-то сразу стала взрослой. У меня папа актер, мама драматург. Актеры, режиссеры, агенты приходили к нам обедать и ужинать. Разговаривали о театре и кино. Я так хотела скорее стать взрослой! Быть полноценным членом этого сообщества! Теперь вот думаю: черт меня дери, зачем мне было так рано становиться взрослой? Нет, я получила действительно неоценимый жизненный опыт, но он был другой, не такой, как у моих сверстников. Я не сидела в пабах, не «клубилась» ночами – не жила той прекрасной и отвязной жизнью, которой живут, когда учатся в колледже, в универе. У меня была профессия и уже были обязательства. Она же, эта профессия, разлучила меня со сверстниками, с одноклассниками – я была фанатичкой. И меня не очень любили. Когда вышел один из первых моих фильмов, «Яма», одна очень популярная девочка из класса сказала: «Ну, фильм хреновый, поэтому очко не засчитывается». Я до сих пор на нее обижена! Я была и, наверное, до сих пор остаюсь слишком серьезной.

- Я обратила внимание, что вы редко улыбаетесь на фото.

Кира Найтли:  Но когда фотограф говорит «улыбнитесь», я чувствую себя полной идиоткой. В этот момент мне абсолютно непонятно, почему я должна улыбаться, по поводу чего, собственно, я так счастлива? Не знаю, наверное, мне нужна веская причина для улыбки. Я вообще люблю знать причину. Зачем я, куда я… И всегда знала. Но теперь мне иногда становится не по себе. В моей жизни было слишком много работы. У меня никогда не было полноценного отпуска. Я снималась, потом участвовала в продвижении фильмов, все эти интервью, потом сразу же опять снималась. Я боюсь, что проснусь однажды и пойму, что только работала, но никогда не жила. Что у меня есть карьера, но никогда не было жизни… И поэтому, от страха – ха! купила дубленку Burberry! Черт знает сколько денег стоит! Разврат. Мама мне говорила: «Разврат, ты не имеешь права спускать столько денег на ерунду!» И я буквально месяцы вокруг этой дубленки ходила. Пока мама же не сказала: «Если купишь, носи ее всегда, пока холодно – каждый день». Я купила и каждый день, пока было холодно, носила. Всю прошлую зиму и всю эту… И съехала от брата. Мы несколько лет снимали квартиру вместе – я, он и его девушка. А теперь я купила собственную и съехала – хватит быть дочкой, младшей сестренкой. Надо самой жить. Надо меняться. Я же не умею адекватно реагировать на внешние обстоятельства!

Продолжение

1 2 3

Предлагаем вашему вниманию  эксклюзивное интервью с Кирой Найтли, данное корреспонденту журнала «Психология».

Я слишком рано стала взрослой

Моя реакция выразима только в ее словах. В этих ее fuck, shit и прочих «матерях». Кира Найтли так разговаривает – и получается вовсе не грубо, не вульгарно. Во всяком случае, органично. Наверное, потому что глупостей она не говорит. Она подсела за мой столик во вполне затрапезном кафе в Ноттинг – Хилле и деловито открыла принесенный ноутбук. Что-то в нем запустила и развернулась ко мне со словами: «На случай, если вас интересует, какая моя роль мне нравится». На экране девушка в мотоциклетном костюме цвета беж под низкое джазовое женское пение «Это мужской мир» оседлывает мотоцикл цвета беж. Новый образ аромата Coco Mademoiselle. Рекламный клип. И только. Но та девушка на экране… Обольстительница. Похитительница сердец. Таинственный, влекущий объект желаний…

А девушка передо мной – просто интересная девушка. Черная рубашка с поднятым воротником, джинсы. Ботинки на шнурках, плотно облегающие узкую лодыжку. Она высокая и худая – именно худая, не элегантно тонкая, а подростково – угловатая: джинсы обтягивают косточки бедер, косточки запястий выглядывают из-под рукавов… У нее веселые быстрые глаза, коротко остриженные ногти, короткое каре. Разговаривает короткими фразами, по – лондонски коротко выдыхает гласные, укорачивает слова, торопливо глотая окончания. Сосредоточена, не отвлекается от разговора и даже в окно, рядом с которым мы сидим, ни разу не посмотрела. Эта девушка не красавица и не соблазнительница. Просто симпатичная девушка, занятая труженица большого города, быстрая на язык, скорая на решения.

А там, на экране ноутбука – загадка, мечта о таинственной женственности, обтянутый мотоциклетным костюмом сгусток чувственности… Практический пример магии. Впрочем, магии без мага: Кира Найтли не колдует над образом, способность к превращению явно дана ей от природы. Именно поэтому она, как только ролик закончился, смотрит на меня с нетерпением, говорит своими озорными глазами: «Ну, давай свой вопрос, подруга!»

Psycholog: Вы явно довольны – что вас радует в этом ролике?

Кира Найтли: Вы разве не заметили? Там роль! В трех минутах! И роль, созданная не мной. Это чистая режиссура, высший режиссерский пилотаж. Не важно, какая я, как я играю, важно, что создан образ. Образ города – как пахнет в нем раннее утро, образ комнаты, образ аромата. Все реально, и все – метафора. В этом маленьком фильмике есть сюжет, но историй может быть сколько угодно: история, которую вообразила я, которую придумал режиссер, которую вообразил мой партнер Альберто, история его героя или история любого из зрителей. Я люблю именно такие фильмы, – в которых неважно, хороша ли я персонально. И такие роли – когда ты неотторжимая часть целого, а целое важнее и значительнее тебя. Знаете, я поэтому и интервью не люблю, и критику стараюсь не читать, там вроде как ты – центр. А я люблю кино именно за то, что никто не важнее, а самое важное – целое. А себя в кино я не очень люблю. Вернее, не особенно интересуюсь.

Вы не смотрите фильмы, в которых играете?

Кира Найтли.: Смотрю, конечно. Потому что мне важно увидеть, как на экране выглядит работа других – партнеров, гримера, оператора… Я смотрю из-за их работы, не из-за своей. Я в школе была капитаном девчоночьей футбольной команды и знаю, что такое командная игра. Я и оцениваю игру команды, а не одного игрока.

- А это правда, что после съемок «Искупления» вы потребовали поставить имя Джеймса Мак – Эвоя, вашего партнера, в титрах перед своим, а на постерах набрать его более крупно?

Кира  Найтли: Ну, «потребовала» – это сильно сказано. Не припомню, чтоб в жизни чего-то требовала. Как-то не умею… Я просила. Мне не отказали.

- Почему же вы об этом просили?

Кира Найтли: Просто я качество ценю выше лейбла. Звезда, знаменитость – только лейбл, утвердившийся на рынке бренд… В общем, я увидела первый вариант монтажа «Искупления» и сразу поняла: я – лейбл, а Джеймс – качество, и для меня стало совершенно очевидно – не могу я быть тут важнее Джеймса. Потому что Джеймс – грандиозный актер, лучший в нашем поколении. Я не знаю никого из коллег нашего возраста, кто смог бы так же полноценно сыграть трагическую роль. Потому что это в полном смысле его фильм. И все это он доказал.

Продолжение

1 2 3

Начало

PLAYBOY:  Повлияло это как-то на вас?

УОКЕН: Да, но это пошло мне во благо. Потому что я узнал все, что нужно о них знать, и с тех пор ни-ни. Даже не хотелось никогда, и уговорить себя ни разу не дал. Как только наркота перестала быть интересной мне, я тут же перестал быть интересным ей. Мы с ней друг друга бросили. Такие вот у нас отношения.

PLAYBOY: У вас когда-нибудь был кислотный бэд – трип?

УОКЕН:  О да, был. На самом деле именно из-за него я и бросил. Я даже слушать о кислой с тех пор не желаю. У меня со всем так. То же произошло и с сигаретами, когда мне было под 40: как только я начал чувствовать, что мне из-за них плохо, я тут же бросил курить. Мне в этом плане повезло. Есть точка, на подходе к которой твои тело и мозг говорят тебе, что ты должен сделать. И если ты это игнорируешь, ты просто дурак.

PLAYBOY: Шон Пенн сказал, что у вас в крови поэзия, только вот непонятно от кого: от ангела или от Сатаны.

УОКЕН:  Какая прелесть. Если ты можешь сыграть одного, то сыграешь и другого.

PLAYBOY: А в кого из двоих вы верите?

УОКЕН:  Рай и ад? Увольте. Жизнь после жизни, только так. В смерть я не верю. Я помню, как ребенком стоял на похоронах дяди, смотрел на него и думал: я не верю во все это, в этом нет смысла. И до сих пор так думаю. На днях я смотрел по телевизору фильм с актером, который мне очень нравится. Потом я вдруг вспомнил, что он давно умер. Но он не мертв, вот в чем штука; вот же он, на экране! Жизнь для меня слишком замечательна, чтоб я вот так вот взял и поверил, что она кончится.

PLAYBOY: Энди Уорхол неоднократно упоминал вас в своих дневниках, по большей части одновременно упоминая некую журналистку по прозвищу Тинкербелл. Вы ее помните?

УОКЕН: Да, конечно. Ее больше нет с нами.

PLAYBOY:  Уорхол пишет: «Она рассказывала, как обычно справляется с теми, кого интервьюирует. С Кристофером Уокеном она справилась так, что его жена была очень расстроена». Как ваша жена об этом узнала?

УОКЕН:  Я никогда не знал Тинкербелл с этой стороны. Я помню ее еще с тех времен, когда шастал по клубам. Постоянно встречал ее в Studio 54.

PLAYBOY: Уорхол написал в дневнике 16 января 1979 года: «Тинкербелл спросила, как мог я растрепать людям, что она откуривала у Криса Уокена, а я сказал, что я никому об этом не говорил и, мало того, вообще не знал».

УОКЕН:  Слушайте, я не знаю, это такие люди, на самом деле… ну да, обо мне можно рассказать какие-то вещи, но вот это я буду отрицать полностью.

PLAYBOY: 14 марта 1985 года Уорхол написал по поводу вас и Микки Рурка, что после вечеринки Дино Ди Лаурентиса в «Ало Ало», перед тем как Рурк удалился в обществе нескольких девушек, «он и Крис Уокен подарили друг другу прощальный поцелуй в губы, так нежно, так по – гейски. А Крис Уокен был так пьян, он говорил, что устал от своей шевелюры, он покрасился в блондина и хотел перекраситься».

УОКЕН: Да, я помню, там был Микки. Он налил мне какой-то странный зеленый напиток. Актеры иногда целуют друг друга, но я не думаю, что то был поцелуй в губы. Едва ли между мной и Микки что-то было. Все это звучит как сюжет для хорошей книги.

PLAYBOY: В 1973 году в шоу «После полуночи» вы признались, что ощущали вашего героя Бассанио в «Венецианском купце» как бисексуала и – цитирую – «полагаю, так же я ощущаю и себя самого, мне горько осознавать, что я связан брачным обетом с гетеросексуальностью… моя голова бисексуальна».

УОКЕН: Что, я и впрямь так сказал? На самом деле я думаю, что голова актера не бисексуальна – она асексуальна. Мне нравятся статисты, они бесполы. Актрис я называю актерами. Актер должен видеть историю с такого количества сторон, с какого вообще возможно. Видимо, это я и имел в виду, когда произносил те слова. Хотя та постановка «Венецианского купца» и впрямь была завязана на гомосексуализме. Так хотел режиссер.

PLAYBOY: А что подумала ваша жена, когда узнала о тех ваших словах?

УОКЕН: Жена давно ко мне привыкла. Ей уже столько про меня рассказывали…

PLAYBOY:  Вы рады, что вы не женщина?

УОКЕН:  Мне это нравится по ряду причин. У парней лучше получаются дела, какими бы они ни были. Родившемуся парнем в жизни проще. Я не хочу сказать, что мужчины лучше женщин, просто мужчины и женщины – разные люди. Тут по большинству критериев не может быть вообще никакого сравнения. Возьмите такую вещь, как рождение ребенка. Мозг мужчины попросту не заточен под понимание этого. С другой стороны, женщине тоже не объяснишь, что такое стояк. Все это не имеет никакого отношения к количеству и качеству мозга, просто мужчины, образно выражаясь, получают лучших агентов. Они приходят в наш мир с большими шансами построить карьеру и вообще преуспеть в разных областях.

PLAYBOY:  Вспомните свой самый сильный в жизни испуг.

УОКЕН: Это произошло, когда я застрял в лифте с 800 – фунтовой гориллой.

PLAYBOY: Серьезно.

УОКЕН: Бодлер как-то сказал: «Я чувствовал ветер под крылами безумия». Такое произошло со мной, когда мне было за 40. Я действительно тогда испугался.

PLAYBOY:  Вы пытались получить помощь профессионалов?

УОКЕН:  Я пробовал, было два или три визита. Доктор был очень приятным человеком, но я сказал ему: «Это не то, что я хотел бы делать». И он ответил: «Да, ты прав». Ты должен иметь четкое ощущение самого себя и перспектив своей жизни, порой расширяя кругозор и понимая, что со своим сознанием надо вести себя смелее. Не стоит его бояться, надо просто в него нырнуть.

PLAYBOY:  И в какие же степи вас уносит ваше сознание?

УОКЕН:  В моменты такого самокопания я всегда осознавал себя наименее важным объектом из всех существующих. Я выполнял самую неинтересную работу, был последним, кого люди хотели бы видеть рядом с собой. Но большинство моих проблем выглядели полной фигней по сравнению с проблемами людей, больных раком, или тех, у кого что-то случилось с близкими.

PLAYBOY: Да уж, крылья безумия – вещь и вправду серьезная.

УОКЕН:  Это точно. Но с ума ведь сходят абсолютно все люди. А к сумасшествию автоматом прилагается щепотка жалости к себе. Так вот, поняв, что внутри тебя ноет эта штука, зацикленная сама на себе, просто будь смелым. Кто-то как-то раз сказал мне, что все мы рукопожаты, просто кто-то пожал более правильные руки, чем все остальные. Поэтому нет смысла завидовать окружающим. Каждый человек – центр какой-нибудь вселенной. И лучшее, что ты можешь сделать, остаться уникальным собой.